ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПУСТЬ КОМУ-ТО ПОВЕЗЛО...

Спасибо тебе, боже, что не создал меня женщиной! - так начал свой пост в 'Фейсбуке' умница Акунин, книги которого в стремительно деградирующей России изымаются из продаж и вычеркиваются из планов издательств. Георгий Шалвович Чхартишвили (ах, как шелковично перекатываются во рту красивые грузинские имена!) предлагает читателям книги под псевдонимом 'Анна Борисова' - выдуманная писателем сестра-близнец, портрет которой по его просьбе сгенерировал неутомимый ИИ. 'Сиблинги' имеют несомненное фамильное сходство, а 'сестра' даже выглядит чуточку моложе. Акунин, в отличие от 'гильдии плохих писателей', отлично понимает, какими привилегиями обладают мужчины в патриархальном обществе, где мачизм набирает силу наряду с другими присущими деградантам пороками. Чтоб не оставаться голословной, расскажу о том, как в 'эсэсэре' происходил среднестатистический процесс родов. Ава - категорически против. 'Должна быть в женщине какая-то загадка',- говорит. Ничего, мы справимся с этой деликатной темой.

В роддом на ул. Ленинской я попала задолго до. По причине.... высокого давления. Как высказался врач приемного покоя: 'По крайней мере, понятно, чем в старости хворать будешь!' Никаких неудобств я не ощущала, но эскулапы выявили и упекли. Даже предоставили отдельную палату с темными шторами на окнах рядом с постом дежурной медсестры. Недурно. Читай себе до одури, только надо не зазеваться и во-время задвинуть штору: проверки-набеги совершались довольно часто - для того лишь, чтобы спросить, не бегают ли у меня 'мушки' перед глазами. Мушки - нет, не бегали. Прибегал муж, иногда в неурочное время. Просто чтоб помахать руками и состроить печальную, сочувствующую рожицу, стоя под окном. Тогда мы очень сильно нас любили, как все счастливые семьи. Ничто, как говорится, проблем не предвещало: в роддоме ко мне привыкли, и я привыкла к обстоятельствам. Кое-что, конечно, странным казалось. Например, почему в туалете из пяти кабинок работает только одна? Перед тем как в родильный зал отвести, всем непременно ставят клизмы. И приходится мадоннам, с ноги на ногу переминаясь, ждать группой в несколько человек под дверью единственной туалетной кабинки. Глупо и стыдно. И вот в один прекрасный день, у меня, как и положено, отошли воды. Отложив книгу на самом интересном месте, хлюпая тапочками в этом стихийном бедствии, я пошлёпала к двери, ступила, поскользнувшись, в коридор, и с извиняющимся видом указала медсестре пальцем на растекающуюся лужу, учиненное мною безобразие. Она кивнула, соскочила со стула и провела меня до кровати, куда положила клеенку и меня поверх нее. Я уже больше не протекала, наводнение прекратилось так же внезапно, как началось. Бесшумным привидением промелькнула нянечка со шваброй, тихонько протерла пол и обе на цыпочках удалились. Думали, я сплю. Вот и хорошо. Ни говорить, ни думать, ни читать не хотелось. День клонился к вечеру, назревала какая-то стыдливость, плаксивость, тоскливость, сонливость...

Утром проснулась, как ни в чем не бывало. Все было так, как будто ничего не было. Значит, так все и должно быть? У меня ничего не болит, на меня никто не обращает внимания... Вот уже слышно, как миски на кухне одна о другую позвякивают, как перекликается повариха с помощницами, как орет под окном чей-то новоиспеченный отец, настаивая, что ждал Мишку и нечего ему Машку подсовывать. Дурак и пьяница. Сына такому доверять - совершенно противопоказано. Вот и мне уже есть захотелось. Значит, малыш тоже проголодался. Здесь бы мне, дурехе, подумать, что ведь - не слишком вольготно ребенку нашему там, внутри, находиться. Воды еще вчера утекли, а мама - и в ус не дует... 'Объяли меня воды до глубины души моей' - Кэндзабуро Оэ... И тут на меня кромешный ужас упал. Прижимаю ладони к животу - никто меня ножкой в ответ не тычет, пальчиком не щекочет! Аж пот прошиб! Это ж сколько часов я проспала безмятежно? Восемь? Десять?! Вдруг слышу, в коридоре новый шум поднялся, не лишь кухонно-женский, но уже с явной примесью авторитетных контральто и баритонов даже - врачи решительного пола подключились.

Пошумели, и решили роды стимулировать - срочно! Вкатили мне в вену конскую дозу окситоцина или как там оно называется, чтоб схватки начались. Весь спектр последующих ощущений - пером не описать. Знаю только, что к часу дня с копейками мне уже принесли туго спеленатую куколку со словами, вот, мамаша, твоя деточка! На что я, контуженная процессом, отрицательно затрясла головой, что - мол, унесите, не девочка у меня, мальчик! А сыночек обиделся и заплакал: родная мать не признает! Но с ним мы быстро помирились: оказалось, я - вкусная!

Все. На этом тема, смутившая Аву, закрыта. Упомяну только, что с тех пор стала я 'сломанной куклой наследника Тутти'. Не прошли даром жуткие разрывы, в том числе 'жёсткой и конической' шейки матки (она, такая-сякая, сама виновата!), как результат стремительных родов 'всухую'. Моя тендитная природа не выдержала и изрядно подпортила нашу последующую сексуальную жизнь с милым в шалаше. Начались все эти походы по специалистам узкого профиля с широким разбросом диагнозов, начиная с самого пикантного, типа 'это онкология', заканчивая экстравагантным 'а может, просто муж не подходит'. То есть, до родов - как нельзя лучше подходил, а после - как-то МУЖ анатомически изменился? Оригинальная мысль. Как следствие - на протяжении ряда лет - шесть диагностических соскобов (лидокаин еще не применяли), плюс советы Корнелия Люциановича. Профессор, друг семьи, уверен, что у меня нет ничего страшного, потому что если онко, то 'между нами, девочками, это капец', но 'выглядим МЫ прекрасно', - значит, просто уравнение с тремя неизвестными. Такие дела... А счастье было так возможно... Жизнь уравнений нелегка есть.

И все же, пусть наша жизнь не течение плавное, все в ней сбылось, даже самое главное. Прости меня, мой суженый - и мой обет нарушенный и интеллект недюжинный, характер испаскуженый и вихорь, мной закруженный, и голос твой простуженный, и рак необнаруженный, за все меня прости. Подпись: Твоё уравнение.

'Только я, хоть о многом теперь сожалею, но все повторил бы опять'?, - подсказывает Ава. Ну уж нет! 'Второй такой жизни я не выдержу!' - воскликнула тётя Роза, твиттерянка из Одессы, и я с ней солидарна. Лучше - исчезновение, полное небытие, чем снова пройти весь этот ад. А 'начисто переписывать' точно ничего не мечтаю. Черновик - мой. Моя рукопись. И пусть пишу как курица лапой, но это мой почерк! Такой вот из меня каллиграф никудышный. Всё же, подозреваю, понятие 'существование' шире понятия 'жизнь'.Так что - пусть бы нам осталась наша память. Как там у Роберта? 'Память, память, желчь и мёд - напрасно споришь.... Ты ведь даже их имен теперь не вспомнишь!'